Зазеркалье Мураками

1Q84

перевод с японского: Джэй Рубин и Филип Габриэль
Knopf, 925 pp., $30.50
baxter_1-120811.jpg
Kevin Trageser/Redux
Харуки Мураками, Кембридж, штат Массачусетс, июль 2005 г.

В начале нового произведения Харуки Мураками один из персонажей рассказывает редактору японского издательства о рукописи романа, который привлек его внимание, и то, что он рассказывает – своего рода предварительное знакомство с книгой, которую мы собираемся прочесть:

Вы могли бы раскритиковать ее, если бы захотели. Но сама по себе история имеет реальную силу: она затягивает. Сюжет - фантастический, а описательная деталь абсолютно реальна. Баланс между ними просто превосходный. Я не знаю, подходят ли сюда такие слова, как "оригинальность" или "неотвратимость", и я мог бы согласиться, если бы кто-то настаивал, что это не совсем так, но, когда вы дочитаете до конца и переживете эмоциональную травму, это произведение, несмотря на недостатки, действительно оставит впечатление – оно проникнет в вас каким-то странным, необъяснимым образом, и это может показаться немного тревожным.

После 925 страницы романа 1Q84, читатель начинает видеть аналогию. В этой книге Мураками создал своего рода альтернативный мир, отражение нас самих. Даже дизайн книги подчеркивает это зеркальное отображение: когда вы переворачиваете страницу, то можете наблюдать, что номера страниц вверху или внизу книжных полей с последовательными цифрами на одной стороне являются их зеркальным отражением на соседней странице. В какой-то момент идея существования параллельного мира отвергается, но два главных героя романа 1Q84 (Q = "мир, который несет в себе вопрос") абсолютно убеждены, что живут не в параллельном мире, а в его точной копии , там, где они не хотели бы находиться. Мира, в котором мы жили, больше нет, и все, что окружает нас сейчас - это лишь иллюзия, подделка мира, который когда-то существовал. “At some point in time,” a character muses, “the world I knew either vanished or withdrew, and another world came to take its place.

Эта идея, которая раньше являлась частью научной фантастики и французской критической теории, в настоящее время - одно из главных направлений в литературе, оно лежит в основе нового вида фантастики- «Городские хроники» Джонатана Летема - еще один пример того, что я бы назвал "нереалистичным". Нереалистичность отражает убежденность целого поколения о том, что мир, который они унаследовали, является второсортным дубликатом, вызывающим отвращение.

Слово «реализм» является ключевым термином, который читатели часто приписывают ряду литературных произведений, не понимая того, что это фактически означает. В конце концов, если мы не можем сойтись во мнениях относительно того, что же такое реальность, то почему мы должны однозначно отвечать на вопрос: что такое реализм, не так ли? Эта тема быстро исчезает, потому что ее область становится слишком большой, а контуры слишком неопределенными. Большую часть времени мы можем говорить о фантастике, не будучи в силах занять твердую позицию относительно того, что реально, а что нет, хотя мы иногда говорим, что то или иное событие или персонаж кажется нам "неправдоподобным" или "фантастическим", тем самым спасая истинное значение правдоподобного и повседневного.

В своих романах, рассказах и научной литературе Мураками отказывается делать подобные разграничения, или, скорее, его романы показывают, часто очень смело и живописно, притяжение нереального и фантастического для обычных людей, которые не хотят мириться с окружающей их действительностью и отчаянно хотят оказаться где-нибудь в другом месте. В результате рассказы соответствуют тому, что я называю Нереалистичность. Персонажи верят в эту Нереалистичность. Они верят в апокалипсис и Армагеддон и спускаются в кроличьи норы, как героиня Льюиса Кэрролла, и попадают туда, что сам Мураками называет страной чудес. Они жаждут конца света. Магическое мышление доминирует. Не каждый хочет оказаться в таком месте, поэтому и романы в основном о героических попытках выбраться из этой Страны чудес, но это ,как Лас-Вегас, основной пункт назначения. Как говорит один из героев в 1Q84 : "Каждому необходима какая-нибудь иллюзия, чтобы жить дальше, вам так не кажется?"

1Q84представляет собой большое повествование, в котором исследуются иллюзии, связывающие его действующих лиц в этом мире с теми, кто отделяет их от него. В романе два главных персонажа: молодой мужчина, Тэнго, горе-романист, который днем преподает математику в школе, и молодая женщина, Аомамэ ("зеленый горошек" на японском языке), инструктор фитнес-клуба и специалист по массажу, которая по совместительству является убийцей. Из романа мы узнаем, что в возрасте десяти лет Тэнго и Аомамэ встретились в школе, взялись за руки и влюбились друг в друга, и, несмотря на то, что вскоре они разлучились, они продолжали любить друг друга на расстоянии в течение двух десятилетий. Роман отслеживает их постепенное сближение через лабиринт испытаний, в которых монстры и демоны занимают видное место. Их роман лежит в основе произведения, как если бы Мураками так или иначе скрестил Волшебную флейту и Мастера и Маргариту Булгакова с Ребёнком Розмари вдобавок.

Также в романе1Q84 прослеживается связь с антиутопией Джорджа Оруэлла. События романа происходят в 1984 году, и вместо сталинского полицейского государства, где часы бьют тринадцать, Мураками пишет о культе Сакигакэ с харизматическим лидером Тамоцу Фукада и легионом загипнотизированных последователей. Танго и Аомамэ выпадают из обычного мира в 1Q84, представленный Сакигаке и ее головорезами. Хотя религиозный культ занял место политического культа, последствия здесь удивительно похожи. В Сакигакэ используются не только агрессивное принуждение, но и различные формы контроля мысли. Кроме того, Сакигакэ руководят сверхъестественные темные силы, которые угрожают героям романа и заставляют их скрываться, что позволяет автору использовать различные элементы демонического. В то время, когда вы думали, что демоны были изгнаны из серьезной художественной литературы, Мураками придумал, как вернуть их обратно.

“Their world,” one character notes, speaking of the Takashima Academy where the young Fukada, also known simply as “Leader,” went after having dropped out of a university, “is like the one that George Orwell depicted in his novel.”

Я уверен, вы понимаете, что есть много людей, которые ищут именно такого рода «смерти мозга». Это делает жизнь проще. Это делает жизнь намного проще. Вы не должны думать о сложных вещах, вам следует просто заткнуться и делать то, что ваше начальство скажет вам делать.

Фабула 1Q84 еще более осложняется деталями альтернативной реальности, с которой случайно сталкиваются главные герои. В этой Стране чудес повсюду ведется наблюдение; невинные должны прятаться, мучения скрыты от глаз; всюду правят бандиты. Кто может сказать, что это нереалистично? Создание подобных Стран чудес своего рода «пунктик» Мураками: Главный герой романа «Хроники заводной птицы», например, находит свою Страну чудес на дне сухого колодца. Мураками вполне осознает, что это является привычным для него приемом. В своей книге о газовой атаке в токийском метро он пишет:

Подземка играет особенно важную роль в двух моих романах: "Страна чудес без тормозов и конец света" и "Хроники заводной птицы". Герои идут в подземный мир в поисках чего-то иного, и здесь разворачиваются различные события. Они идут туда, конечно, как в физическом, так и духовном плане.1

The geography of 1Q84’s Wonderland comprises Tokyo and its outskirts, along with recognizable cultural artifacts from the present and the past. Два главных героя появляются в романе под звуки Симфониетты Яначека. Здесь также присутствуют две луны, миниатюрные ангелы или демоны (трудно сказать, кто они такие), так называемые "Little people", призраки, стучащие в дверь с требованием оплаты, суррогатное оплодотворение и воздушные коконы, которые плетут Little people и в которых находятся копии человека- доты. 1Q84- это роман- марафон. (Сам Мураками, являясь марафонцем, сказал, что "почти все, что я знаю о письме, я узнал через ежедневный бег"2). Однако чтение этой книги далеко не бег на длинные дистанции. По большей части, 1Q84 –захватывающая книга, а ее тональность, как если бы она выступала в качестве противоядия тревожному миру, - сердечная, тайно романтичная, и действительно довольно добродушная.

В 1Q84 повествование ведется попеременно от лица Аомамэ и Танго до тех пор пока не появляется жалкий монстр Усикава, который становится рассказчиком. Главы, которые ведутся от его лица бросают в дрожь и надолго запоминаются.

В первой главе книги Аомамэ на ее пути к убийству оказывается в такси, застрявшем в пробке на хайвэе в Токио. Выбравшись из машины, она направляется к выходу под рекламный щит бензина Эссо. Предупрежденная таксистом о том , что «все не то, чем кажется", она спускается по аварийной лестнице до выхода, где пролазит через отверстие в заборе. Any experienced reader of Murakami’s novels knows that from here on out, she’s in for it. Вскоре Аомамэ понимает, что "сам мир уже изменился ."

Аомамэ убивает с помощью специальной иглы, напоминающей инструмент для колки льда, тех, кто является сексуальными насильниками, и мы должны понимать, что в некотором смысле она выступает в качестве агента божественной справедливости. Сексуальным нападениям, которые повторяются на протяжении всего романа, подвергаются и мужские, и женские персонажи, эти нападения служат основной линией, раскрывающей тему порочности. Такой разврат противостоит истинной любви, в которую верит Аомамэ, или ,по крайней мере помнит о ней. В перепетии романа включены покровитель Аомамэ, некая "вдова" и гей, телохранитель вдовы, -это очень живые персонажи , кстати-Аомамэ в конечном итоге получает доступ к лидеру, проводя сеанс упражнений на расстяжку, чтобы расслабить его мускулатуру. Вдова ранее рассказала Аомамэ, что лидер имел половую связь с несовершеннолетней девочкой и поэтому достоин казни, а миссия Аомамэ- убить его. Здесь, в диалоге между Аомамэ и лидером, Мураками на протяжении нескольких глав дает нам обновленную в двадцать первом веке версию дискуссии о Великом инквизиторе Достоевского.

Между тем, другой герой романа, Танго, взял на себя задачу отредактировать роман Воздушный кокон, написанный молодой девушкой Эрикой Фукада под псевдонимом "Фука-Эри" . Ее роман на первый взгляд представляет собой смесь архетипов Юнга и сказок, но как только вы прочтете его, вы обнаружите, что в романе присутствуют мазы и доты, которые являются завуалированной аллегорией ее воспитания. Роман Фукэри становится огромным бестселлером, и Танго попадает в неприятности из- за того, что сотрудничал с Фука-Эри и раскрывал эзотерические истины и святые тайны Сагикакэ, которые лежат в основе ее книги.

baxter_2-120811.jpg
Patrick Fraser/Corbis Outline
Haruki Murakami, 2008

Fuka-Eri, it turns out, is the Leader’s daughter, or the daughter’s replicant or near double, and as a replicant she has several zombie features, including affectlessness, the inability to use rising inflections for questions, and the capacity to quote long passages of literature (which she may not comprehend) from memory. So: at the same time that Aomame is putting herself in jeopardy with her mission to kill the Leader, Tengo is finding himself equally endangered, simply for having ghostwritten a book. They both go into hiding, at which point the hideously repulsive hired gumshoe Ushikawa, who is working for Sagikake, begins to track them down.

If my summary seems to suggest that some elements in 1Q84 are trashy, so be it. Murakami is a great democrat when it comes to subject matter and plot development. Digressions on the St. Matthew Passion, The Brothers Karamazov, and Chekhov’s book on Sakhalin vie for air time with observations on, and citations from, Sonny and Cher and Harold Arlen. Despite its various digressions, however, all roads in 1Q84 lead back to the Leader’s cult. The cult serves as the source, the electrical generator, of Wonderland and its spectacles, and cultism has the book’s imagination tightly in its grip. Sagikake in effect converts the world Tengo and Aomame live in from 1984 to 1Q84. Cultism rules this world. Only love can defeat it. In this sense the book’s redemptive structure could not be more traditional.

The shadow of the Aum Shinrikyo cult’s attack using sarin gas on the Tokyo subway on March 20, 1995, floats over the entire enterprise the way the apocalyptic violence of September 11 has floated over much recent American fiction. Murakami conducted extensive interviews with the victims and perpetrators of the Tokyo sarin attack and has published their comments along with his own thoughts on the matter in his nonfiction book Underground, published in the US in 2000.

In the afterword to that book, he argues that the Aum cult arose for several reasons: “in Aum they found a purity of purpose they could not find in ordinary society,” and, more tellingly, the cultists lacked “a broad world vision,” with the consequence that they experienced “the alienation between language and action that results from this.” In effect, they suffered from Unrealism and from the dark powers that arise from it: “language and logic cut off from reality have a far greater power than the language and logic of reality—with all that extraneous matter weighing down like a rock on any actions we take.” The “logic of reality”? We must acknowledge that Murakami accepts the existence of such logic and of a reality that cannot be altered by someone’s hallucinatory denial of it. But he doesn’t just accept it; he believes in it.

In case anyone thought that the psychic extremity leading to Aum was strictly Japanese, Murakami reminds us that Aum’s ambitions were similar to Ted Kaczynski’s. He also argues that “the argument Kaczynski puts forward is fundamentally quite right.”3

What’s fascinating about 1Q84 is its ambivalence about “the logic of reality” and its wish to plunge the reader into the “far greater power” of Unreality’s unlogic, which has the advantage of revolutionary fervor and reformism. Unrealism rejects what we have, or what the newspapers say we have, as uncongenial and loathsome and unsustainable, and offers up its own alternative. Within the subcultures it creates, almost all questions are answered. Fantasies are enacted. Beauty is reinstalled as a category. Everyday objects take on magical properties and serve as fetishes. Fiction, as Murakami knows perfectly well, can and does serve as a mirror world itself. It can both evoke Unrealism and collaborate with it, or it may deny it entirely. Fiction, then, can serve as both the poison and its antidote, though it is not scrupulously clear in 1Q84 whether Fuka-Eri’s novel Air Chrysalis has functioned as a cultural antitoxin or a hallucinogenic. Are novels good or bad for us? Tengo himself is not sure. Perhaps it is the wrong question.

The rogue power of Unrealism finds itself evoked in the chapters devoted to the dialogues between Aomame and the Leader, who sometimes sounds like Sarastro in The Magic Flute—a sorcerer who is suffering and wise and extremely dangerous. He can cause objects to levitate. He hears voices and transmits them to others. He is capable of causing paralysis in those close to him. He can read thoughts. He has read The Brothers Karamazov and The Golden Bough and can provide learned commentary on both. In short, he is not a monster; monsters work for him. As a figure of ambiguous purpose, he also promises Aomame that he will save Tengo’s life if only she carries out her assigned task. The Leader says that he himself must be killed. Speaking to his personal assassin in order to persuade her to do her job, the Leader launches into a lecture on anthropology out of Sir James Frazer:

Now, why did the king have to be killed? It was because in those days the king was the one who listened to the voices, as the representative of the people. Such a person would take it upon himself to become the circuit connecting “us” with “them.” And slaughtering the one who listened to the voices was the indispensible task of the community in order to maintain a balance between the minds of those who lived on the earth and the power manifested by the Little People.

The reader will note that the Leader’s explanation lets himself off the hook ethically for who he is and what he does. He isn’t quite responsible for his actions, nor are his followers. He is simply listening to the voices and passing on what the voices say to those who believe in him. He serves as a transmitting station of mythic patterns and extrasensory truth. If he dies, the “Little People would lose one who listens to their voices.”

And who are the Little People? The Little People, it appears, are unsignified signifiers. Almost everything in 1Q84, the book and the mirror world it creates, depends on their identity and their actions. If there is anything wrong with Murakami’s novel, it has to do with these figures, on whom the meanings of the counterworld absolutely depend and who are absolutely mystifying. It is as if the Seven Dwarfs had gradually made their presence known and their powers understood in a novel by James T. Farrell. What are we to make of them? Or of the hybrid novel in which they appear? Such are the perplexities, pleasures, and revelations of Unrealism.

The author himself seems somewhat undecided about who these creatures are—that is, what his imagination has created. Artists don’t need fully to understand their own art, but as the reader proceeds through Murakami’s novel, the suspicion grows that the author is riding a horse so powerful that it is occasionally not under his command and control. The horse is world-class and beautiful and fast, and the ride is thrilling. But the core meaning of what’s happening on the darker side of the spectrum has intermittently slipped away. The creation of the mirror world is essentially the doing of the Little People, but the Little People are accountable to nobody, and no one knows who or what they are.

Here is Murakami in an interview:

The Little People came suddenly. I don’t know who they are. I don’t know what it means. I was a prisoner of the story. I had no choice. They came, and I described it. That is my work.4

Fair enough. We have seen characters like this before in Murakami. They reminded me of the “TV People” in a story of that name in his collection The Elephant Vanishes, little goblin-like figures who look “as if they were reduced by photocopy, everything mechanically calibrated.”5 They come into your house without ringing the doorbell and they plant a TV in your living room. It’s just the sort of thing monsters do. “They just sneak right in. I don’t even hear a footstep. One opens the door, the other two carry in a TV.” Horror in Murakami’s fiction is often close to laughter, and both the TV People and the Little People possess a kind of comic unreadability.

As if to compensate for the Little People’s enigmatic existence and behavior, we are given in the last third of 1Q84 a recognizable monster, Ushikawa, the appallingly ugly outcast who listens to the Sibelius Violin Concerto while soaking in the bathtub. People cringe at his approach. Even his children avoid him. An entertainingly satanic figure, he sees it all; nothing escapes him, especially his own repulsiveness. “He felt like a twisted, ugly person. So what? he thought. I really am twisted and ugly.” He serves as the novel’s diabolical antagonist, the enemy of love between Tengo and Aomame, and he is quite wonderful to contemplate, up to and including the unforgettable scene in which he meets his nemesis, the dowager’s murderous gay bodyguard.

The whole of 1Q84 is closer to comedy than to tragedy, but it is a deeply obsessive book, and one of its obsessions is Macbeth and the problem of undoings. After saying that Banquo is dead and cannot come out of his grave, Lady Macbeth in Act Five observes that “what’s done cannot be undone.” Then she leaves the stage for the last time. What the two major characters in 1Q84 desire above all else is to undo Wonderland and to get out of it and back to each other, but “gears that have turned forward never turn back,” a phrase that is repeated with variations three times in the novel, as if the problem of a snowball narrative had to do with how to melt the snowball and escape the glittering and thrilling world that Unrealism has created. 1Q84 seems to be about the undoing of a curse, so that the characters who believe that “the original world no longer exists” can somehow get back to that original world they no longer believe in. In a somewhat startling form of humanism and faith, Tengo and Aomame come to believe that what has been done can be undone.

That they do so by means of loyalty, prayers, and love is the most touching element of this book, and for some readers it will be the most questionable. Aomame, the novel’s assassin, repeats to herself a prayer that Murakami quotes several times. This prayer is the novel’s purest article of faith:

O Lord in Heaven, may Thy name be praised in utmost purity for ever and ever, and may Thy kingdom come to us. Please forgive our many sins, and bestow Thy blessings upon our humble pathways. Amen.

I finished 1Q84 feeling that its spiritual project was heroic and beautiful, that its central conflict involved a pitched battle between realism and unrealism (while being scrupulously fair to both sides), and that, in our own somewhat unreal times, younger readers, unlike me, would have no trouble at all believing in the existence of Little People and replicants. What they may have trouble with is the novel’s absolute faith in the transformative power of love.

  1. 1

    Underground: The Tokyo Gas Attack and the Japanese Psyche, translated by Alfred Birnbaum and Philip Gabriel (Vintage, 2000), p. 240.  

  2. 2

    What I Talk About When I Talk About Running: A Memoir, translated by Philip Gabriel (Knopf, 2008), pp. 81–82. 

  3. 3

    In America, Chuck Klosterman’s essay “Fail” in Eating the Dinosaur (Scribner, 2009) offers sympathy for Kaczynski on similar grounds 

  4. 4

    Sam Anderson, “The Fierce Imagination of Haruki Murakami,” The New York Times Magazine, October 21, 2011.  

  5. 5

    The Elephant Vanishes, translated by Alfred Birnbaum and Jay Rubin (Knopf, 1993), p. 197.